Ключевые проблемы идеологии евразийства и их преодоление с позиции Нового традиционализма.

Автор: Александр Махлаев

кандидат политических наук


   Одним из наиболее ярких и оригинальных течений в области русской политической философии в ХХ веке является евразийство. В истории этого идеологического течения можно выделить два основных периода. Первый  – это 20 годы ХХ века, когда это идеологической течение возникло и который до сих пор остается наиболее продуктивным по своему идеологическому и философскому содержанию. Второй период — постперестроечный. Свобода в области политической философии и политической деятельности, возникшая поле крушения СССР, привела к возникновению большого интереса к идеям евразийцев и вот уже на протяжении 30 лет в той или иной степени сохраняет свою актуальность.  Однако, как это не парадоксально, но не смотря на глубокую почвенность евразийских идей, не смотря на то, что порой евразийство определяют как сложившуюся политическую идеологию, и не смотря на тот кажущийся огромный потенциал, который несут в себе эти идеи для политического процесса, как внутри России, так и за ее пределами, евразийство так и не стало полноценной политической доктриной и не смогло выйти за пределы достаточно ограниченного круга политических проблем и сюжетов. Наибольшего успеха евразийские идеи смогли получить в области международной экономической интеграции, которые воплотились в создании Евразийской Ассоциации Экономического Сотрудничества. Но следует отметить, что сами эти идеи имеют скорее внешнее сходство с философией евразийства в том виде, в котором это виделось его основоположникам в 20-тые годы ХХ века. это же в полной мере относится и к тем, кто считает себя их последователями и наследниками, современных неоевразийцев. По большому счету экономический проект евразийской интеграции в большей степени имеет схожее название обусловленное территориальной локализацией, чем общие идеологические основания.

В политическом плане евразийство не смогло состояться в начале 20-века, но как показала современная политическая история оно также оказалось несостоятельным и после крушения Советского Союза. Не смотря на все усилия сформировать на основе евразийских идей политическую доктрину, которая смогла бы стать основой для создания политических партий как в России, так и в других странах, этого не произошло. Удивительным образом евразийство не смогло выйти за пределы чисто теоретического дискурса и продолжает существовать в достаточно узком пространстве локальных общественных сообществ мало влияющих на общественную и политическую повестку современной Евразии. Отдельные всплески общественного интереса к этой теме столь же быстро возникают, как и столь же быстро сходят на нет. Естественно такое положение дел не случайно и видится очень важным понять, почему столь привлекательная на первый взгляд идеологическая концепция на практике оказывается невостребованной и это не смотря на то, что авторов работающих в этом направлении достаточно, а некоторые из них, такие как Александр Дугин, претендуют на роль глобального идеолога современности.  Однако за пределы российского дискурса эта «глобальность» так и не переросла.

  В рамках данной статьи не ставится задача непосредственной критики неоевразийства. Достаточно слабый интерес к этой идеологической концепции со стороны практической политики сам по себе является наглядным показателем его проблем, а обстоятельный и подробный анализ этой ситуации имеет смысл оставить историкам российской политической философии. Один из основателей евразиства Г. В. Флоровский, очень четко сформулировал свое понимание значения евразийства в период его возникновения, отметив, что в нем – “правда вопросов, не правда ответов, правда проблем, а не решений”. И таковой ситуация во многом остается и до настоящего времени. Поэтому видится очень важным понять может ли евразийство вообще иметь практическое применение для политики как таковой и может ли оно быть источником и основанием для других, более широких по своему содержанию политических концепций, такой к примеру, как Новый традиционализм? Имеется ли возможность определить евразийство, как одни из источников этой концепции и тем самым актуализировать заложенный в евразийстве философский и политический потенциал?

Очевидно, что для решения такой задачи необходимо вернуться к истокам. Именно там в интеллектуальном бурлении русской эмиграции 20-х годов ХХ века имеет смысл искать такие основания. Именно там видится возможность найти истоки для формирования философской концепции, которая смогла бы стать основой для полноценной философско-политической доктрины, которую можно было бы предложить человечеству. Одной из важнейших идеологических установок Нового традиционализма является положение о воссоединении исторической и идеологической ткани общественной жизни. И этот подход в полной мере может быть использован для осмысления евразийства с позиции современности. 

Зачастую исследователи, которые пишут об истории евразийства, как идеологического течения, причиной его появления считают глубокий идеологический кризис, который возник в среде русской эмиграции связанный с тем, что к началу 20-х годов прошлого века стало окончательно ясно, что сокрушить большевизм военным путем не получится и необходимо как-то осмыслить произошедшие события. Именно это, по мнению исследователей, и стало импульсом для поиска новых подходов в области идеологии.  Однако такой взгляд видится несколько упрощенным и создает иллюзию того, что евразийство, как идеологическое течение является чисто теоретическим явлением, которое возникло как-бы из ничего, из пустоты растерянности вызванной катастрофой, каковой для русской эмиграции стала революция. Такая постановка вопроса очень упрощает проблему возникновения евразийства как идеологической концепции. Любая, а уж тем более такая сложная и многоплановая идеологическая концепция как евразийство не могла возникнуть из ниоткуда. Естественно евразийство стало продолжением тех поисков русской социологической и философской мысли, которые шли на протяжении всего 19 века и анализируя истоки евразийства можно с полной уверенностью говорить о том, что  возникновение евразийства стало закономерным результатом этих процессов становления русского национального сознания и осмысления им своих исторических и цивилизационных задач.

В своей изначальной идеологической позиции евразийство, прежде всего, утверждает свое отличие от романо-германской культуры. Сама по себе эта позиция не принадлежит непосредственно евразийцам, а была ими унаследована от славянофилов. Именно утверждение этой инаковости как ключевого политико-философского принципа стало основой евразийства, сформировав его как самобытную идеологическую концепцию. Однако именно эта позиция  является основой уязвимостью этой концепции, не позволившей евразийству развиться за пределы русской национальной проблематики в начале ХХ века, и в определенном смысле являющейся камнем преткновения в настоящее время.

Если сделать небольшой экскурс в историю, то первой по настоящему полноценной заявкой евразийства, как идеологической концепции стала публикация в 1921 году в Софии сборника статей “Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев”. В этом сборнике в качестве авторов участвовали экономист и географ П. Н. Савицкий, лингвист и этнограф Н. С. Трубецкой, философ и богослов Г. В. Флоровский, искусствовед П. П. Сувчинский. Достаточно быстро после издания первой книги, вышла вторая – “На путях”.  Потом евразийцы издавали непериодическое издание “Евразийский временник”. Однако еще до появления “Исхода к Востоку” в небольшой брошюре “Европа и человечество” Н.С. Трубецкой высказал ряд идей, которые в дальнейшем и стали основой евразийской философско-политической концепции. В первую очередь он поставил вопрос о том, что европейская культура не является универсальной  и может быть пагубной для неевропейских народов. Трубецкой считал, что насильственное навязывание им чуждой европейской культуры лишало автохтонные культуры их творческого потенциала. Он писал, что каждая культура представляет самостоятельную ценность и не может рассматриваться как низшая или высшая по отношению к другой. Поэтому, по его мнению, правильная постановка задачи заключается не в погоне за якобы передовыми народами, а в культурном самопознании. “Познай себя” и “Будь самим собой” — так можно кратко выразить основные постулаты, которые он стремился положить в основу философского поиска евразийцев.

Такая постановка вопроса имела в своем основании несколько причин. В первую очередь она кроется в том, что вся вторая половина ХIХ века в России проходит в контексте упорного самоосознания своей культурной национальной самобытности. В духовной сфере этот процесс наиболее ярко проявил себя в области культуры. Живопись передвижников, появление псевдорусского архитектурного стиля, настойчивое обращение к постижению подлинных основ русско истории – все это явилось естественным отражением развития национального капитализма, важной частью развития которого было старообрядчество, которое во многом и являлось непосредственным заказчиком на результаты этих духовных поисков. Таким образом вопрос об инаковости русской культуры от культуры европейской активно ставился всем ходом духовной жизни дореволюционной России. И нет ничего необычного в том, что именно в этом направлении были продолжены усилия русской интеллигенции оказавшейся в эмиграции. Второй причиной столь острой попытки выявить инаковость культурного пространства Евразии от романо-германской культуры стала победа в России большевиков. Марксизм как и либерализм вполне справедливо рассматривался евразийцами, как одно из явлений претендующей на тотальную всепоглощающую универсальность романо-гераманской культуры. По большому счету исходя из этой точки зрения нет различия между западным либерализмом или таким же западным марксизмом. Эти философский течения не имеет русских национальных истоков и не происходят из русской национальной культурной и духовной традиции. С позиции евразийцев они оба являются чужими и насильственно прививаются на русскую национальную почву, противореча ей как в этико-религиозных, так и в экономико-политических основаниях. Именно от этих двух положений и развивается весь философско-политический концепт евразийства начала ХХ века.

Помимо утверждения инаковости как фундаментального принципа лежащего в основе евразийства, другим важным постулатом стал принцип пространственной локализации через который происходило осознание Евразии, как “месторазвития” населяющих ее народов. Евразия как особое уникальное пространство, которое занимает срединное положение между собственно Европой и Азией. В их представлении евразийский материк обладал уникальными  природноклиматическими особенностями, которые превращали его в “континент-океан”, создавая тем самым единое хозяйственное, культурное и политическое пространство для развития культур и народов. “Естественные условия равнинной Евразии, – было написано в программном заявлении евразийцев, – ее почва и особенно степная полоса, по которой распространилась русская народность, определяют хозяйственно-социальные процессы евразийской культуры. Все это возвращает нас к основным чертам евразийского психологического уклада – к осознанию органичности социально-политической жизни и ее связи с природою, к “материковому” размаху, к “русской широте” и к известной условности исторически устаивающихся форм, к “материковому” национальному самосознанию в безграничности, которое для европейского взгляда часто кажется отсутствием патриотизма, т. е. патриотизма европейского. Евразийский традиционализм является верностью своей основной стихии и тенденции и неразрушимою уверенностью в ее силе и окончательном торжестве”.

Из этих принципов проистекала историческая концепция евразийцев и их понимания русской истории.  Ее оригинальность заключалась в том, что противоречие между культурами леса и степи преодолевалось в рамках единой политической и исторической судьбы народов Евразии.   Для такой постановки вопроса евразийцы предложили сместить фокус формирования историко-политического пространства России с домонгольского периода, на тот период, когда Русь была частью Золотой Орды.  По мысли Вернадского, Савицкого, Трубецкого, не Киевская Русь, а к империя Чингисхана, сыграла важнейшую роль в государственном строительстве России и сохранении православной религии. Они резонно указывали на тот факт, что оказавшись в едином с народами степи политическом пространстве и будучи тем самым защищенной от окатоличивания, Россия смогла сохранить православие и тем самым сохранить свою культурную самобытность.  В последующем, укрепившееся и возвысившееся Московское государство в конечном итоге стало прямым наследником Золотой Орды.  Исходя из этой позиции понимания русской истории кочевые народы рассматривались евразийцами, как важный субъект русского исторического процесса, при этом за тем историческим периодом во время которого Русь была частью Золотой Орды, признавалось определенное положительное значение, так как внутри общей с народами степи политической системы Россия смогла сохранить и существенно развить свою культурную самобытность.  В результате такого развития событий Россия при Иване IV стала одним из мощнейших государств Европы, при этом по сути восстановив прежнее пространство Золотой Орды, но только уже с другим политическим центром и другим, теперь уже русским этническим ядром, который формировал это геополитическое пространство, непрерывно расширяя его вплоть до Тихого океана, создав тем самым, самое большое по своим размерам государство современности.

В свою очередь, европеизация России, начатая Петром и продолженная его преемниками, по мнению евразийцев привела к извращению культурной самобытности России, замутнению национального самосознания интеллигенции, которая стала бездумно воспроизводить западные образцы. Именно это, по их мнению, привело к тому,что русская культура оказалась расколотой на культуру  “низов” и “верхов”, что в конечном итоге стало одной из причин революции. Если рассматривать этот вопрос с позиции современной исторической этнологии, то  правильно обозначив проблему евразийцы не смогли в полной мере вскрыть все аспекты этно-исторической драмы русского народа, которая стала последствием Смутного времени и утверждением после Петра этнической химеры, которая выразилась в сосуществовании в одном политическом пространстве двух совершенно различных культурных общностей. Полностью западной культуры правящих слоев, которая проявлялась в таких крайних формах при которых, многие представители правящих классов либо плохо, либо вообще не знали русского языка и культуры, и наличие параллельной народной культуры, которая продолжала существовать и сохранять исконно-русские культурные традиции. Отдельно необходимо отметить культурный феномен казачества, который к сожалению до настоящего времени практически не исследован в отечественной социологии с позиций исторической этнологии и не рассматривается как результат  послепетровского раскола единого этноса на две очень отличные в культурном и политическом плане общности имперского севера и казачьего юга.  Такой этнокультурный раскол в рамках одного политического пространства не является для мировой истории чем-то уникальным. Нечто подобное можно наблюдать в Англии 11-13 веков после ее завоевания норманами. Также как и в России правящие круги Англии того времени пользовались французским языком, тогда как язык местного населения был языком черни. Однако не смотря на все очевидные политические противоречия Русского общества две эти очень разнородные части русского этноса объединяла единая религия – православие, а также общность этнических и политических интересов, связанная с защитой от постоянной тюркской угрозы, что и не позволило в конечном итоге привести к окончательному этническому, культурному и как следствию политическому расколу.

Если продолжить рассматривать исторические взгляды евразийцев с позиции исторической этнологии, то они являются отражением процесса преодоления этно-культурной химеры возникшей после Петра, или если говорить точнее, отражением процесса этно-культурного воссоединения, который особенно активно начался после войны 1812 года, благодаря победе в которой русское общество смогло осознать себя как единую культурно-историческую общность. Это преображение русского самосознания очень ярко нашло свое отражение в романе Льва Толстого «Война  и мiр», где под словом «мiр» подразумевалось все русское общество в его целокупности. По большому счету этот процесс воссоединения в полной мере не закончен и до настоящего времени и динамику этой «драмы русского мiра» мы можем наблюдать и в настоящее время в виде бесконечного спора между «почвенниками» и «западниками». Практические весь 20 век прошел в движении этого маятника от стремления быть частью западного мира, до радикального противостояния западному влиянию и жесткой с ним конфронтации. Именно в этом ключе развивается политическая ситуация и в настоящее время, именно по этой причине идеологическая концепция евразийства продолжает оставаться частью этой исторической динамики.

В середине 20-годов прошлого века евразийцы утверждали, что наступающий период истории должен раскрыть общечеловеческую миссию России-Евразии, которая станет центром притяжения неевропейских народов против колониального засилья европейских стран. “И не случайно и не ошибочно, – писалось в программе евразийцев 1926 года, – что, выходя из революции, Россия отворачивается от Европы и поворачивается лицом к Азии. До войны и революции русские интеллигенты старались растворить Россию в Европе и сделать Россию аванпостом европейской борьбы с “желтой опасностью”. А ныне оказывается, что “цветная опасность” направлена не на Россию и угрожает Европе совсем на иных путях. Она уже колеблет колониальные империи европейских держав, оставляя Россию-Евразию, как неподвижный центр, вокруг которого закипает борьба и на который склонны опереться своими тылом неевропейские культуры”. И во многом они оказались правы. Именно победа России во Второй мировой войне привела к тому, что глобальная европейская колониальная система окончательно рухнула и ушла в историческое прошлое и именно это нам не сможет простить и никогда не простит политическая элита Европы не смотря ни на какие изменения происходящие в мире, продолжающая рассматривать мир исключительно через призму европоцентричности.

Таким образом по своему содержанию евразийство в своем ядре содержит прежде всего этническую тему, которую можно определить как  «пространство и русский этнос». В этом плане евразийство можно поставить в один ряд с такими идеологическими течениями 19 и 20 века как панславизм и пантюркизм. Различие заключается только в том, что панславизм и пантюркизм формировались изначально от этно-культурного компонента и только потом формулировали свою пространственную программу, тогда как евразийство изначально выстраивало свою идеологическую программу от пространства, без изначально жесткого формулирования этнической программы русского этноса как структуро-образующего, предлагая в отличии от двух предыдущих программу межэтнической симфонии и культурного взаимодействия. Нужно сказать, что во многом идеология евразийства в этом плане была достаточно полно реализована в рамках национальной политики Советского Союза.  Однако  националистическая революция региональных бюрократий, которая привела к развалу СССР, вновь вернула идеологическую повестку евразийства в политический оборот, придав ей существующую актуальность.  

В этой связи очень важно остановиться на том теоретическом обосновании единства культуры народов Евразии из которой исходили евразийцы при формулировании своей идеологической концепции.  Важнейшим идеологом в плане формирования этой части евразийской идеологии является Л. П. Карсавин. Именно благодаря ему концепция всеединства получила теоретическое обоснование через разработку понятии “симфонической личности”.

В отличие от рационалистической традиции Запада, формирующей представление о личности как индивиде, Карсавин предлагал иной взгляд на личность заявляя, что реальность личности проявляется лишь в многообразии ее деятельности и связей с другими личностями. Поэтому личность может рассматриваться лишь как симфония множественности, входящая в целостную иерархию более сложных симфонических личностей – социальных групп, народов, культур. Во многом такой взгляд проистекает из православной эклизеологии, которая исходит из  «соборной-кафоличности» или  симфоничности православия, как совокупности церквей, которое жестко противостоит универсонализму западнического папизма. По мнению Карсавина своего совершенства симфоническая личность может достичь лишь в церкви. “Православная русская Церковь эмпирически и есть русская культура, становящаяся Церковью. Этой целью и вытекающими из нее задачами определяется существо русской культуры. Русская церковь, уже существующая как средоточие русской культуры, есть цель всей этой культуры”. Но доходя до этого момента Карсавин, а вслед за ним и другие евразийцы уходят от темы полифоничности разных культур и полностью сосредоточивают свое внимание на русской культуре, определяя по умолчанию русскую культуру как структуро-образующую культуру евразийского пространства. Иными словами от глобальной проблематики межкультурного взаимодействия вне зависимости от локальности этого взаимодействия, евразийы переходят на умерено-националистические позиции, и вся политико-философская концепция евразийцев в дальнейшем уже развивается в этом направлении. По сути евразийцы поставив вопрос о поиске альтернативы европейской универсальности, которая проявляла себя в рамках глобальной европейской колониальной системы будучи сформулированной в концепции  Эд. Саида в формуле “бремени белого человека”, а также рамках концепции пролетарского интернационализма, евразийцы ушил от проблематики универсальности сконцентрировав своей внимание на проблемах русского этноса. На этих же позициях евразийство продолжает оставаться и в настоящее время.

Нужно сказать, что Карсавин и его сторонники в целом понимали всю опасность такого сужения идеологического горизонта. Так говоря об исторической миссии Русской православной церкви, они утверждали, что она заключается в обеспечении самораскрытия православной сути иноверных исповеданий евразийских народов и тем самым в противостоянии латинизации. Иными словами, как в свое время Степь позволила сохранить православие от окатоличивания, так теперь Россия позволяет сохранить самобытную культуру народов Евразии от западного поглощения. Однако самоценность этих культур они не рассматривали в полной мере, полагая, что в конечном итоге они будут поглощены православием. И именно с этого момента происходит переход евразийцев от позиции безусловного равенства, к позиции безусловного доминирования, что в определенном смысле мало отличается от позиции Запада по отношению к другим культурам. Естественно, что перейдя на такую позицию необходимо было искать основания для ее реализации. По мнению евразийцев средством утверждения истинной (теперь уже доминирующей) идеологии, опирающейся на православие, рассматривалось государство. Если сфера церкви представлялась евразийцам как сфера свободы, то “сфера государства – сфера силы и принуждения”. При этом, “чем здоровее культура, тем большею властностью и жестокостью отличается их государственность”. В данном случае логика такой позиции является циничной и безупречной, так как никаким другим способом кроме насильственного утверждать идеологическое и культурное доминирование невозможно. Именно такой имперский  Dasein пронизывает современное неоеразийство и именно это не позволяет ему выйти за рамки националистического дискурса.

В целом, Карсавин со всей очевидность отходит от симфоничности в понимании взаимодействия различных культурных общностей Евразии, которая по сути представляет систему норм международного права гарантирующую права малых народов и культур, и в дальнейшем формулирует евразийство уже исключительно как драму русского этноса и его взаимодействия с евразийским пространством. Очевидно, что именно эта часть идеологии евразийцев во многом нивелирует тот позитивный, симфонический характер всеобщего сотрудничества, который проистекал из пространственного понимания Евразии как «материка-океана».  Это противоречие прекрасно осознавали основатели евразийства, так Фроловский пишет о том к чему ведет  отход от симфоничности, описывая настроения, которые становились постепенно доминирующими среди евразийцев: “Иссякнувший пафос творчества, подменяется пафосом распределения и “водительства”, максимализмом власти, не только дерзновенной, но и дерзостной. И в евразийстве, при всех декларациях о “внепартийности”, копится и возгревается дух человеконенавистнической нетерпимости, дух властолюбия и порабощения”. Таким образом в изначальной теории евразийство предполагало собой симфоничность культур наполняющих собой евразийское пространство,  но в процессе своего развития развернулось  сторону умеренной формы национализма и обрело имперский дизайн. Именно этим объясняется та симпатия к большевикам и их политике, которая в конечном итоге привела к тому, что евразийство постепенно утрачивало симпатии многих сторонников и в конечном итоге прекратило свое существование к началу 30-х годов.  

Естественно, что такая постановка вопроса снимает вопрос о безусловном равенстве всех культур Евразии, выводя на передний план русскую культуру и как следствие безусловное русское политическое доминирование. Очевидно, что в современных условиях когда на постсоветском пространстве бурно идет процесс формирования национальных государств на базе бывших советских республик, такая постановка вопроса совершенно не приемлема для национальных бюрократий возникших на осколках Советского Союза, в основе которых лежит идеология национализма. Подобная поставка вопроса могла бы быть обоснованной в том случае, если бы современная Россия обладала достаточными ресурсами для экономическим и технологическим доминированием над странами евразийского пространства. Как показывает история русское доминирование в отличии от доминирования Запада, который способен формировать ситуацию исключительно в рамках неоколониальных подходов, создает условия для экономического и культурного развития народов находящихся в едином с ним экономическом и политическом пространстве.  Однако к сожалению современная Россия не способна обеспечить в полной мере такое доминирование. Поэтому центробежные процессы по разрушению единого евразийского пространства некогда существовавшего в границах СССР продолжают действовать. В этом плане очень показательна ситуация с Украиной, с ее откровенно враждебной националистической позицией, и с Белоруссией, позиция которой может и не является откровенно враждебной, но по сути идентична Украинской, так как не смотря на то, что формально Россия и Белоруссия являются единым государством, в реальности белорусская бюрократия как и все национальные бюрократии постсоветских государств совсем не горит желанием стать частью единой России.  И постоянные заявления о единстве и братстве русского и белорусского народа уже на протяжении очень продолжительного времени остаются на уровне политических ритуалов.

В свою очередь имперство неоевразийства объясняет  феномен, который заключается в том, что проект евразийской интеграции, который достаточно успешно реализуется на практике в рамках ЕАЭС, никак не связан с идеологией евразийства, которой придерживаются неоевразийцы. В этот нет ничего удивительного, имперский дизайн  не адекватен принципам взаимовыгодного сотрудничества, на котором выстраивается концепция Еевразийской Ассоциации Экономического Сотрудничества. Для неоевразийцев не интересен формат совещаний и протоколов, скучна рутина юридических договоров и постоянных согласований. В нем нет имперского задора и грохота от идущих стройными рядами к грандиозным свершениям вдохновленных великими идеями батальонов. В результате это приводит к тому, что два этих общественных явления живут в параллельных реальностях, практически не пересекаясь. Естественно, что такое положение дел не является нормальным. Экономический проект евразийской интеграции должен иметь свои философско-политические основания, но неоевразийство предложить их не может и следовательно их необходимо формулировать за пределами неоевразийства.

Такой филососфско-политической концепцией может в современных условиях выступить Новый традиционализм, который полагает в своей основе ту изначальную позитивную позицию сомфоничности организации пространства как Малой так и Большой Евразии. В современных условиях целенаправленного разрушения единого пространства международного права, которая проводится со стороны стран Запада через политику санкций и военных интервенций, необходимо формировать региональные правовые и экономические структуры, которые бы в должной мере компенсировали возникающие проблемы и учитывали бы интересы всех стран и народов проживающих в данном регионе. Такие конструкции могут иметь различные форматы и разный уровень и качество сотрудничества, но то что в них есть настоятельная необходимость это очевидно.

Какими же могут быть философско-политические основания для формирования таких геополитических конструкций? Прежде всего необходимо обратить внимание на то, что эти принципы не могут иметь локальный характер и быть применимы для одного региона. Мировоззрение современного человека исходит из того, что объективная реальность возможна только на принципе  универсальности законов на которых она основана. Со школьной скамьи в сознании современного человека утверждается представление о том, что законы физики одинаково действуют во всей вселенной. Однако некоторые фундаментальные представления, которые имеют свою непосредственную проекцию и в социологию, утвердились только в последнее время. Прежде всего это касается представления о том, что хаос и упорядоченность окружающего нас мира, это единый, неразрывный и постоянный процесс, который невозможно отменить никаким образом. В социологии утверждение таких представлений сталкивается с определенными трудностями. Наиболее ярким примером этого является утверждение о «конце истории», которое возникло после крушения Советского Союза. Естественно никакого «конца истории» не наступило, политические процессы в мире развиваются по своим законам и если посмотреть на еварзийское пространство, то можно наблюдать процесс реструкторизации и переформатирования существовавших до этого культурных, экономических и политических связей на новых основаниях. Если провести аналогию между физикой и социологией, то в области социологии в настоящее время дихотомия между хаосом и упорядоченностью формулируется в формате противоречия между западным универсализмом и национальным традиционализмом. Нужно сразу же отметить, что процесс формирования традиции — это постоянный и непрерывный процесс, который является естественным и неотьемлемым процессом жизни общества. Каждый прожитый день, который переживает социум, является процессом воспроизводства и продуцирования традиции. Именно благодаря этому традиция является той универсалией, которая выступает в настоящее время антагонизмом по отношению к различным формам гегемонизма, которые проявляются в жизни современной цивилизации. Исходя из этого становится очевидным, что в основе политических и экономических проектов имеющих региональный характер должны быть положены принципы основанные на стремлении максимально учитывать национальные и иные особенности их участников. Иными словами для их эффективности не приемлемы ни империализм, ни какие либо другие формы гегемонизма. И в этом отношении философское пространство Нового традиционализма, возводящего традицию в принцип социальной универсалии является оптимальным.

Таком образом Новый традиционализм опираясь на ряд базовых принципов заложенных основателями евразийства и в первую очередь на принцип симфоничности культур, позволяет избежать того тупика, в котором евразийство оказалось свернув на путь имперского оформления геополитического пространства Евразии. Сам по себе принцип симфоничности культур не является в настоящее время чем-то совершенно новым и незнакомым. Человечество накопило достаточно большой опыт в рамках существующих политических институтов и в опредленной степени этот позитивный опыт, который был приобретен человечеством во второй половине ХХ века, является политической традицией, которую сейчас активно пытаются разрушить страны Запада во главе с США. В этой связи очень важным является многослойный, или многоуровневый подход к формирования геополитического пространства мира. Не жесткая оппозиция, столь любимая неоевразийцами между «цивилизацией моря» и «цивилизацией суши», которая чрезвычайно упрощает и профанирует смысл современной геополитики, а многослойная, многоуровневая система международных экономических политических институтов и союзов сшивающих этой системой взаимодействия современный мир, формируя основания для его устойчивого развития. Естественно, что такой подход требует постоянного переосмысления и переутверждения уже имеющихся политических традиций, культурных доминант и принципов их взаимодействия, симфоничность предполагает собой сотрудничество и сотворчество и именно это является философским и политическим содержанием Нового традиционализма, именно это позволяет формировать на его основе позитивную повестку для будущего человечества.

Нет комментариев

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

©

Введите данные:

или    

Forgot your details?

Create Account